| Ожидайте: | сек. |
Поэт, бард, сценарист и enfant terrible своей эпохи Геннадий Шпаликов был одним из идейных вдохновителей и символов т.н. советской новой волны, которая вписывалась как в рамки движения шестидесятников, так и в вал новых волн, прокатившихся по европейскому кино в 50-ых и 60-ых гг. прошлого века. Перу Геннадия принадлежат сценарии таких знаковых картин как 'Я шагаю по Москве', 'Мне двадцать лет' ('Застава Ильича'), и 'Я родом из детства'. Душа компании, мастер тогда еще не изобретенного слова 'стеб' и великолепный мистификатор прожил богатую событиями, но едва ли счастливую жизнь, в которой поместились безотцовщина, военные училища, два неудачных брака, алкоголизм, нищенское существование и, как печальный итог, самоубийство. Он мог стать великим прозаиком или выдающимся режиссером, но судьба и он сам распорядились иначе. Тем не менее, однажды амбиции постановщика ему все же удалось реализовать. Первой и последней (все последующие проекты были уничтожены бюрократами еще на уровне заявки) режиссерской работой драматурга со сложной судьбой стала картина 'Долгая счастливая жизнь', вышедшая в прокат в год его тридцатилетия. Чуть более чем часовой фильм рассказывает историю короткой встречи в провинциальном городишке командировочного геолога Виктора и местной девушки Лены. Их совместная история сродни жизненному циклу бабочки-подёнки, живущей один день. Неловкие улыбки, смешные истории из прошлого, поход в театр, танцы, первый поцелуй, грандиозные планы на будущее, разочарование, неловкий совместный завтрак и внезапный, но закономерный финал, которым, говорят, восхищался сам Антониони. Итальянский классик восторгался тем, как 30-летний юноша в одной сцене умудрился сконцентрировать все то, о чем Антониони вещал практически в каждом фильме своей блестящей карьеры. Впрочем, Шпаликов едва ли пытался подражать кому-то из своих зарубежных коллег (хотя кадры с баржей, плывущей по воде, многим и напоминают Жана Виго), здесь гораздо больше автобиографичности на грани с исповедальностью. Это до неприличия честное и щемящее кино о людях своей эпохи, которые так и не смогли перешагнуть барьер инфантилизма и избавиться от психологии обреченных. Виктор рассуждает о серьезных отношениях, чувствах и широкими мазками рисует планы на будущее. Но тут же пасует, столкнувшись с первыми трудностями и перспективой ответственности. Лена, на первый взгляд, куда более решительная, но на поверку все это оказывается лишь способом не смотреть на окружающий мир трезвыми глазами и не проводить работу над ошибками прошлого. Влюбленность, которая была частым состоянием и для самого Шпаликова, у его героев что-то сродни опьянению молодым дешевым вином, которое быстро проходит, оставляя за собой лишь похмелье и плохое настроение. И может быть поэтому Виктор с Леной, не находящие смелости сказать друг другу правду, на утро пьют водку из больших стаканов в надежде приблизить развязку. Рефреном в фильме звучат фразы из пьесы 'Вишневый сад' Чехова, написанной незадолго до революции 1905 года и ставшей предвестником разрушения устоявшегося мира. По сюжету эту пьесу играет МХАТ, оказавшийся на гастролях именно в день встречи Виктора и Лены. Шпаликов таким образом не столько анонсирует скорый крах этих странных и самонавеянных чувств, сколько предвосхищает близкий конец той еле уловимой, но все же относительно свободной эпохи, сложившейся в шестидесятых и чьей плотью и кровью он был. Его предсказание оказалось пророческим, и вскоре каток Застоя выровнял практически всех вольномыслящих художников, рожденных Оттепелью, а самого режиссера на долгие годы бросил в объятия алкоголического угара. Название этой полной грусти и безысходности картины сейчас кажется чуть ли не горькой шуткой человека, родившегося в страшном 37-ом и умершим, как Пушкин, в 37, только не от пули француза и на дуэли, а устав от окружающих и с головой в петле. Не менее грустной оказалась и судьба исполнительницы главной роли и второй жены Шпаликова Инны Гулой, для которой все окончилось передозировкой таблетками и разрушенной карьерой. С другой стороны, иногда незавязавшиеся отношения могут стать шансом построить пресловутую долгую и счастливую жизнь с иными, вместо того, чтобы портить и укорачивать ее друг другу. И в этом плане картина Гены Шпаликова (как, впрочем и вся его жизнь) может считаться советом о том, чего не надо делать, чтобы потом не было мучительно больно.
